Осенило - написал | screenspiration @ tele.ga

Thu, 06 Aug 2026 11:44:20 +0000

Про точку зрения орков

Все-таки напишу еще пост про «Одиссею» Нолана – тем более что, во-первых, я посмотрела ее еще раз. А во-вторых, она заработала 911 млн долларов за три недели проката, и это само по себе заслуживает внимания.

Далее будут СПОЙЛЕРЫ. Но сперва – немного теории.

Наша эмпатия в большой мере визуальна. На этом стоит кинематограф, театр и даже видеоигры: мы видим, как некто человекоподобный испытывает эмоцию на экране или на сцене, – и автоматически чувствуем то же самое.

Поэтому в батальных и экшн-сценах (или в играх-бродилках вроде DOOM, где надо всех покрошить) «враги» обычно без лиц. Например, это полчища гоблинов в глухих шлемах, или бандиты в банданах на пол-лица, или роботы с одинаковыми железными головами. Так делают для того, чтобы мы без зазрения совести болели за «наших», не мучаясь от того, что они на наших глазах совершают жестокие массовые убийства.

При этом «наши», вопреки всякой военной логике, сражаются без шлемов и масок, с открытыми лицами, – чтобы мы видели, что они живые люди с эмоциями. Как мы.

На первый взгляд, «Одиссея» следует этому канону. Троянцы воюют в глухих шлемах: мы не видим ни одного лица защитников Трои. Зато греки – особенно воины Одиссея – всегда с открытыми лицами. (Самому Одиссею шлем дают лишь в середине захвата Трои, и он его почти сразу теряет.) Лица эти разные, некрасивые, жестокие – но непохожие друг на друга. Уникальные. Человеческие.

Но что-то в этом не так.

Если внимательно посмотреть на троянских воинов, то они на белых конях, в белоснежных плащах и в белых доспехах. Их резные белые шлемы напоминают эльфийские: их вполне можно вообразить в каком-нибудь «Властелине колец».

«Наши» же, наоборот, почти поголовно в черном, со страшными лицами – и делают страшные вещи. А Агамемнон и вовсе похож на Саурона: черная фигура в железных доспехах и высоком глухом шлеме, на голову выше любого в собственном войске.

(Интересно, что играет Агамемнона тот же Бенни Сафди, который в «Оппенгеймере» играл Эдварда Теллера, давшего показания против «Оппи». Этой пасхалкой Нолан как бы показывает, что «Одиссея» – прямое продолжение «Оппенгеймера», а Троянский конь – такое же страшное изобретение, как и атомная бомба.)

Но вернемся к «нашим». Как я уже писала, они творят страшные вещи – и даже Цирцея, расколдовывая воинов Одиссея из свиней обратно в людей, приговаривает: «Back into your disguises», – намекая, что истинное-то обличье у них совсем не людское.

Получается, «наши» у Нолана – это силы зла. Вроде орков, пришедших уничтожить эльфийский город. Мы знаем, что Троя была более развитой, чем города ахейцев; именно поэтому, в частности, она смогла выдержать десятилетнюю осаду. Без атомной бомбы в виде Троянского коня ее было не победить.

То есть фактически нам показывают, как орки пришли с атомной бомбой и уничтожили высокоразвитую цивилизацию. Когда в финале фильма Одиссей говорит, что теперь песни о Трое будут исключительно петь, потому что утрачена культура и письменность, он имеет в виду именно культурное наследие Трои. Неслучайно фильм начинается с песни о Троянской войне: эти песни уже поют, а не пишут, потому что некому записать.

Мы, зрители, смотрим на это все с точки зрения Одиссея и его воинов – с точки зрения орков, которые растоптали цивилизацию. Иногда даже в буквальном смысле: падение Трои мы наблюдаем из-за спины идущего по городу Одиссея.

Но – в этом гений и новаторство Нолана – в то же время мы видим, что орки друг друга любят и берегут. Они все чувствуют. Им знакомо братство и самопожертвование. Они живые люди с эмоциями – как мы.

Просто они не знают, что они орки.

#TheOdyssey #орки #POV #эмпатия@screenspiration

Thu, 30 Jul 2026 08:51:20 +0000

Про эффект присутствия

Про «Одиссею» Кристофера Нолана можно писать бесконечно, поэтому я просто скажу, что это великий фильм, – а пост напишу про IMAX.

Одна из особенностей формата IMAX 70 мм, в котором снята «Одиссея» и в котором ее желательно посмотреть, – это размер кадра и, соответственно, изображения на экране. Если коротко, то он больше, чем поле зрения человека, сидящего в зале.

Это не значит, что от зрителя ускользают важные для сюжета вещи. Действие фильма все равно сконцентрировано плюс-минус в центре экрана, так что его можно охватить одним взглядом. Но за пределами фокуса остаются так называемые «поля кадра» – часть той реальности, в которой живут герои и в которой три часа экранного времени существует зритель.

Для кинематографа это не слишком характерно, зато очень распространено в играх. Особенно – в играх с открытым миром.

Ты бегаешь по горам, городам и лесам в поисках, например, принцессы. Или ядерного оружия. Или черта лысого в ступе. У тебя есть квесты, сайд-квесты и тактические задачи. Ты следишь за статами, майнишь ресурсы, прокачиваешь оружие и доспехи. В общем, ты страшно занят.

Но где-то в лесу, до которого ты никогда не дойдешь, потому что не станешь перепроходить игру в сотый раз, а в девяносто девяти прохождениях там и без этого леса есть, чем заняться, – где-то в лесу на пне сидит желтый гном в коричневом колпаке и починяет примус.

Этого гнома ты никогда не увидишь. Ты даже и не догадываешься о его существовании. Но он есть. И ты – каким-то непостижимым образом – на него рассчитываешь.

Так создается эффект присутствия – в мире, который больше, чем непосредственно наблюдаемый. Этот мир больше тебя как его свидетеля – а значит, ты там не пуп земли и не первопричина прогресса. Мир живет сам, по своим законам; ты можешь их узнавать, игнорировать, подчиняться или противиться – в общем, пытаться выжить. Но ты этим миром не управляешь: это он управляет тобой.

Квинтэссенция этого ощущения в «Одиссее» – наверно, в пещере Циклопа. Там, снаружи, что-то творится; тут, внутри, тоже делается какой-то ужас. А ты – муравей, с которым никому не приходит в голову даже обсудить происходящее. Ты можешь ползти, можешь не ползти – оно все равно происходит вокруг тебя и с тобой. И выйти тоже нельзя, ведь снаружи все тот же мир, потому что он больше тебя и всего, что ты можешь увидеть.

«Одиссея» как фильм тоже больше, чем ее зритель, – во всех смыслах, и не в последнюю очередь чисто физически, благодаря IMAX 70 мм, саундтреку и разным другим технологиям. Мне кажется, это нужно затем, чтобы зритель воспринимал ее не умом, а телом, как мелкое существо в крошащемся под ногами мире. Существо, от которого в этом мире вообще ничего не зависит.

К этому ощущению Нолан шел последовательно, от фильма к фильму – создавая миры, которые трудно и невозможно охватить за раз целиком. «Мементо», «Дюнкерк» и «Довод», в которых конструкция проясняется только к просмотру пятому. «Интерстеллар» и «Оппенгеймер», в которых сама история больше, чем отдельно взятое человечество.

И вот теперь «Одиссея», полностью отвечающая если не букве, то духу античной трагедии. В ней – и зритель античной трагедии это прекрасно знал – все кончится для героев плохо, что бы они ни делали. И катарсис тут не в том, что в последнюю минуту израненный герой встанет и всех покрошит, – а в том, что и ты, зритель, тоже внутри этого мира. И выйти из него тебе некуда – как и героям, которых ждет неминуемая расплата и гибель.

И вот в силу того, что ты с героями «Одиссеи» буквально – физически – в одной лодке, в одной вселенной, которую никто из вас не способен охватить взглядом, – во время просмотра не отпускает чувство, что вообще-то ты бы мог с ними столкнуться. Где-то там, за морем, «на западе», куда ускользает солнце.

Или в дальнем лесу на пне, до которого Одиссей никогда не дойдет, но как же удобно там, черт возьми, сидеть починять свой примус.

#TheOdyssey #ChristopherNolan #IMAX #технологии #геймдев #мозг@screenspiration

Thu, 23 Jul 2026 07:38:20 +0000

Про душ из говна

Один мой коллега и друг, эстонский пишущий режиссер, как-то признался, что перед первым съемочным днем никогда не может уснуть – от страха.

Страшно всегда. Даже если ты сто раз опытный. Даже если сценарий у тебя классный, актеры крутые, продюсер – звезда, все готово, налажено и отрепетировано.

Точнее всего этот страх формулируется так: «Will I be loved?» («Будут ли меня любить?»). Именно этот вопрос крутит в себе подсознание режиссера, пока он ворочается в холодном поту, представляя свой завтрашний выход на съемочную площадку. Вот он выходит к своей киногруппе и говорит, что делать, такой красивый, со всеми своими художественными решениями и единоличной ответственностью за их результат, – а дальше?

Что, если все его художественные решения – говно на палке? Ответственность-то за них реальная, и она наступит! Все будут показывать пальцем и говорить: вот эта хрень тут не просто так – режиссер на ней настоял, хотя ежу было понятно, что так работать не будет. Но ежа не послушали, потому что с ежа спрос какой? А режиссер у нас гений, и он так видит.

Это оборотная сторона творческой смелости и умения (или даже просто желания) настаивать на своем. Все мы бывали на месте того ежа: кто-то нам что-то советует – дает фидбэк, вносит правки, просит переписать, – а мы не согласны, но все равно делаем, что велели, из ощущения, что контрагенту видней – в силу статуса, возраста, профессии или еще чего-то.

И главный вопрос, который, увы, редко приходит в голову, – а почему, собственно, этому человеку должно быть видней? История-то моя!

Иногда, впрочем, ему/ей и правда видней. Например, он/а старше, опытней и талантливей. Но в нашей творческой области, где ни на что нет единственно верного ответа, ничто из вышеперечисленного не гарантирует, что чужое видение окажется лучше и удачнее моего.

Однако кое-что гарантированное тут все же есть. И это – перенос ответственности.

«Это он/а посоветовал/а мне, и я сделала, а в результате получилась полная хрень». Подразумевается, что мое-то исконное произведение было [бы] безупречным – но вмешались дебильные третьи лица. Они во всем виноваты. Это не я идиот, это кто-то испортил мою гениальную идею. И тот душ из говна, который я получаю на выходе, кто-то со мной разделяет – хотя бы в моей собственной голове.

Советчики, соавторы и заказчики, переписывающие мой сценарий, – особенно те, кто делает это плохо, – берут на себя часть говенного душа, который без них достался бы мне одной. В этом их святое предназначение – и причина того, что я следую их советам и вношу их правки вопреки голосу собственного разума.

Но вот в чем штука: в нашей профессии душ из говна гарантирован любому из нас в любом случае. Будь ты хоть сто раз гений, а твой проект – блестящим и безупречным.

Взять вот хоть «Одиссею» Кристофера Нолана.

Тут можно много спорить о вкусах. Кому-то не нравятся фильмы Нолана, а кто-то (как я) его нежно любит. Но нельзя отрицать факты.

Чувак получил сумасшедший бюджет в 250 миллионов долларов. (Если вы думаете, что это легко, попробуйте получить столько денег под адаптацию поэмы, переведенной с древнегреческого, и послушайте, что вам скажут.) Он написал сценарий и снял по нему трехчасовое кино. (И ему, в отличие от всех нас, никто не сказал: «Вырезай полтора часа, иначе в прокат не пустим». Или даже сказали, но он не вырезал – и вот его трехчасовой фильм в прокате.) Он заказал реконструкцию древнегреческих инструментов для саундтрека. (Послушайте, что вам скажет на это любой звукорежиссер, которого вы наймете. Просто послушайте.) И в результате выпустил фильм, который собрал сумасшедшие 282 миллиона долларов в первый уикэнд проката. Фильм, про который уже только ленивый не написал.

Это успех. Безусловный, безоговорочный. Но почитайте, что пишут про Нолана в соцсетях.

Это даже не душ из говна – это Ниагарские водопады...

...Мог ли Кристофер Нолан избежать их? А вернее, перенаправить на консультанта, редактора или продюсера из Universal Pictures, который (я просто уверена) в какой-то момент отчаянно блеял: давайте сделаем полтора часа экшна про войнушку, и пусть Елену Прекрасную сыграет итальянская топ-модель, желательно топлесс?

Да, мог. Но тогда был бы просто легкий душ из говна – без вот этого ошеломительного успеха.

#ChristopherNolan #TheOdyssey #успех #фидбэк #ответственность@screenspiration

Thu, 16 Jul 2026 08:49:50 +0000

Про тру-крайм

Опытные сценаристы прекрасно знают, что все хорошие истории уже придуманы кем-то другим, не по одному разу и в разных жанрах. Начинающие сценаристы понимают это, как только доходят до раздела «референсы» в описании своего проекта.

Но есть вид историй, где это не баг, а фича.

Это все «основанное на реальных событиях». И особенно – тру-крайм, истории реальных преступлений, расследованных и нет.

Тру-краймом интересуется абсолютное большинство сценаристов, продюсеров и даже зрителей. По данным опроса, проведенного Нетологией совместно с КИОНом, 73% студентов сценарных курсов хотят написать сериал в этом жанре. Но вот что удивительно: почти никто этого в итоге не делает. А те, кто пробуют, чаще всего не преуспевают.

Привлекательность жанра вполне понятна. Тру-стори (и тру-крайм как ее подвид) манит продюсеров, потому что такую историю не надо придумывать, тестировать и доказывать. Достаточно взять газетную заметку (которую кто-то другой уже постарался сделать доходчивой и интересной) и показать ее инвестору со словами: смотрите, это ж готовый сценарий, хоть завтра снимем.

Сценаристов тру-крайм привлекает по схожей причине. Придумать хорошее преступление, которое можно расследовать целый сезон и в конце все равно потерпеть грандиозную неудачу с завязкой на три сезона, ужасно трудно. А тут – кто-то уже придумал (и совершил, то есть протестировал) его за вас!

Но как только дело доходит до более подробной раскладки сюжета, чем та заметка, где все преступление описано в паре-тройке захватывающих абзацев, сценарист тру-крайма обнаруживает себя в аду.

По сути, ему надо придумать эту историю заново – вместе со всеми ее участниками и обстоятельствами. Но при этом на каждом сюжетном повороте ему говорят: нет, так не было на самом деле, нет, на такое у нас нет прав, нет, это не пропустят родственники жертвы…

К тому же найти законченную историю в неструктурированной реальной жизни в принципе не так-то просто. Да, в 1975 году в Урюпинске обнаружили восемь трупов старушек, и у каждой была татуировка в виде котенка на внутренней стороне лодыжки. Но где эта история начинается, когда заканчивается – и для кого? Кто ее главный герой – спившийся впоследствии следователь? Журналист, написавший заметку через три года? Внук одной из старушек, спустя 20 лет вернувшийся на родину из Германии? Татуировщик-убийца, которого так и не нашли?

Почему история начинается с обнаружения первой жертвы – а не четвертой? И не за неделю до, пока все еще были живы? И что делать, если реальный герой так ничего и не понял, не пережил никакой трансформации и как ни в чем не бывало продолжает творить херню – то есть история-то, по сути, и не закончилась?

Много лет назад Николай Кононов написал документальный роман «Код Дурова» – про Павла Дурова, который на тот момент еще не утратил контроль над ВКонтакте и только задумал нечто похожее на Телеграм. «Код Дурова» был написал под влиянием книги “Accidental Billionaires” Бена Мезрича, из которой Аарон Соркин сделал оскароносный сценарий «Социальной сети».

Пытаясь понять, можно ли повторить этот фокус на материале Дурова и Вконтакте, я стала читать книгу Мезрича – и с удивлением поняла, что она написана буквально как поэпизодник соркинского сценария. Не в последнюю очередь потому, что Мезрич писал ее вместе с Соркиным, параллельно с работой по адаптации этой истории для экрана.

«Социальная сеть» смотрится как реальная (почти что документальная) история, при том что на самом деле там куча придуманных персонажей и обстоятельств. После выхода и фильм, и книгу не раз обвиняли в натягивании совы на глобус. Но – и в этом гений Соркина, разглядевшего эту лазейку в скучнейшем материале досудебного разбирательства между кофаундерами Фейсбука, – никто не может достоверно сказать, что вот тут и вот тут в «Социальной сети» наврали, потому что в рамках подписанного-таки досудебного соглашения основные участники этой истории обязались не разглашать никаких деталей. То есть – не рассказывать, как все было на самом деле...

...Соркин вообще образцово работает с историями, основанными на реальных событиях. Как сценарист с юридическим образованием, он умеет увидеть законченный киногеничный сюжет в судебном процессе (и не раз так делал), хотя для любого нормального человека материалы суда выглядят как гора бесконечных бумажек, написанных бессмысленным языком. И еще Соркин знает, что нужен не только этот сюжет, но еще и убедительный способ «поженить» его с реальностью так, чтобы он казался реальным, хотя и является на 90% выдуманным.

В этом и заключается сложность – но одновременно и ключ к тру-крайму. Настоящая история в этом жанре – никогда не та, что случилась на самом деле. Ее надо сперва придумать – а потом отыскать лазейку в реальности, позволяющую рассказать ее именно так, как она придумана.

Для этого нужно сделать две неприятные вещи. Во-первых, произвести трудоемкий ресерч – то есть досконально изучить реальный контекст истории в поисках этой самой лазейки.

А во-вторых – отказаться от убеждения, что тру-крайм придуман за вас, и вам не придется пахать как сволочь ради синопсиса, который хотя бы имеет смысл.

#TheSocialNetwork #truecrime #truestory #AaronSorkin #разработка #КодДурова@screenspiration

Thu, 09 Jul 2026 11:02:17 +0000

Про вопли и унитаз

Начинающий сценарист смотрит на любой конфликт так же, как молодой родитель настойчивого двухлетки. А именно – ожидая и предвкушая трехчасовой апокалиптический ор с рукоприкладством.

Неудивительно, что когда я советую студентам «дожать конфликт», то неизменно получаю в ответ: «Нет, не хочу, чтобы мои герои орали, а история становилась боевиком».

О том, что конфликтовать можно без воплей и кулаков, ни начинающий сценарист, ни свежий родитель даже не думают. Чем существенно ограничивают набор доступных для себя в этой ситуации инструментов.

Лучше всего об этом сказала писательница и психолог Людмила Петрановская в одном из интервью, посвященных детскому кризису трех лет. «Мы почему-то считаем, что для того, чтобы что-либо запретить ребенку, нужно на него разозлиться».

Видимо, и родители наши считали так же, потому что у моего поколения запрет нерушимо связан с взаимной ненавистью. Или на худой конец – с неприязнью. «Вот я тебе сейчас запрещу, гнида ты этакая!» – «Ах ты мразь, ущемляешь мою свободу!»

Перекладывая эту эмоциональную установку на язык сценария, мы как раз и получаем длинные сцены выяснения отношений между героями, когда все орут, но ничего толком не происходит. Сцены эти однообразны, потому что переорать-то друг друга можно, но вот конфликта это не разрешит, увы. Каждый останется при своем – на той же позиции, с которой повышен голос.

Меж тем, стоит лишь отцепить конфликт от непременной злости, которая на самом деле нужна нам лишь для того, чтобы просто себе его разрешить, – как перед нами откроется многобразие возможных сюжетных линий. Настоящий конфликт – и родительский запрет как его частный случай – может вырасти из любой эмоции, вовсе не обязательно отрицательной. Из любви, заботы и уважения. От любопытства, желания нравиться и от лени.

И развиваться такой конфликт будет не путем прибавления децибелов, а как положено по теории драматургии – действиями (и ответными действиями всех участников). Потому что конфликт – это столкновение взаимоисключающих целей, а не кто кого сильней ненавидит.

Кстати, и побеждает чаще всего персонаж, который не чувствует ненависти и не скандалит, а действует исходя из своего понимания цели. (И родитель, который не разозлился, но все-таки запретил второе мороженое перед ужином.) Потому что в их распоряжении есть бесконечный набор инструментов для достижения желаемого – а не только одни кулаки да вопли.

Окончательно я это поняла, отучившись на сценариста. Но самый наглядный пример показал мне еще до этого один бывший бойфренд-иностранец.

Как-то раз в поездке мы с ним вписались на пару дней в пустую квартиру каких-то дальних знакомых. Для меня тогда это был едва ли не первый опыт совместного проживания с человеком моего возраста.

В первый же вечер он вышел ко мне из ванной со словами: «Don’t leave marks on the toilet after you use it. It’s not nice», – и улыбнулся.

Мне бы, наверно, понадобилось рассориться с ним в пух и прах, прежде чем я смогла бы выдавить из себя что-нибудь подобное. А до этого я бы исправно годами драила унитаз за себя и за того парня, наливаясь молчаливой злостью и отвращением. Потому что для меня тогда «don’t leave marks on the toilet», как и вообще любое упоминание этой темы в контексте «ты делаешь что-то не так», переводилось как «пропади ты пропадом».

Но он улыбнулся, чмокнул меня – и пошел готовить что-то на ужин. И мы тогда не поссорились – но с тех пор я всегда вытираю после себя унитаз. Даже в общественных туалетах.

#конфликт #разработка #материнство #унитаз #мозг

Thu, 02 Jul 2026 04:41:01 +0000

Про неверие

Что делать, если история не складывается?

Это как приучить упрямого тодлера ходить на горшок, чистить зубы и убирать перед сном разбросанные игрушки: кажется, что не получится никогда. Кто-то знает, как это делается, – но не ты. Тебе нужна помощь, а лучше – сразу же эвтаназия.

Как у любого отчаявшегося родителя, у сценаристов тут есть свои выстраданные лайфхаки. (Которые, правда, не помогают). Кто-то закапывается в ресерч. Кто-то находит себе невозможный дедлайн с адовыми штрафами за просрочку. Кто-то берется за три параллельных проекта, чтобы «снизить ставки». Кто-то выучивается на бухгалтера.

Лично я уверена, что 90% таких проблем решаются ресерчем. Если история никак не складывается, значит, не хватает какой-то важной информации про нее. Нового знания, которое изменит ракурс и заставит взглянуть на события или героев как-то иначе.

Причем речь не про «больше ресерча», а именно про другой ресерч, то есть про поиски принципиально нового. Например, если история про хирургов, и вы уже поговорили со всеми хирургами в доступе и прочитали все медицинское от Википедии до Корпуса Гиппократа, попробуйте поговорить с альпинистами или дайверами – то есть с теми, кто тоже сидит на адреналиновой игле и принимает решения, от которых зависит жизнь. И почитайте про связь наркомании с экстремальным спортом и синдромом дефицита внимания.

В общем, вы поняли: я считаю, что история не придумывается из-за нехватки. Когда нет чего-то, необходимого для ее создания, но еще непонятно, чего именно: информации (ресерч!), валидации (мозговые штурмы, соавторы и подбадривающий редактор), внешней рамки (дедлайн, офис, писать каждый день с десяти до двенадцати), и т.п.

А иногда – очень редко, но все же – история не придумывается потому, что ее автору не хватает веры.

Да-да, веры. Попросту уверенности в том, что сложить такую историю возможно в принципе. И отдельно – что именно я, имярек, способен ее сложить. Просто я, вот этим своим мозгом, без суперумных соавторов, опытных режиссеров, поддерживающих продюсеров, – если провести с ней достаточно много времени.

Оборотная сторона отсутствия такой веры – нежелание (или неспособность?) взять на себя ответственность за свою историю.

Яснее всего я поняла это, когда родился наш с мужем сын. Каждый этап ребенкиного развития, от начала прикорма до приучения спать отдельно, вселял в меня ужас – и желание первым делом проконсультироваться с профессионалами. Я надеялась получить инструкцию и делать как велено, ничего не придумывая самой, – потому что ну ясно же, что у меня не получится. Пусть лучше кто-то подумает за меня.

С этим же ужасом я начинаю и каждый рабочий проект. (А многие и вовсе не начинаю – потому что ну не смогу ведь!) А если уж начала, то бегаю за режиссером или продюсером со словами: давай, пожалуйста, сядем вместе и все придумаем. Хотя это, конечно, не на придумывание запрос, а на внешнюю валидацию: давай я буду размышлять вслух, а ты будешь смотреть на меня восхищенно и всем своим видом показывать, что у меня получается.

Но недавно я, наконец, поняла, что все это – необязательный ритуал. А то, что на самом деле работает, – проще простого.

Если история не придумывается, нужно просто продолжать думать.

Потому что даже упрямый тодлер в какой-то момент вздыхает – и складывает все игрушки в коробку сам перед тем, как пойти умываться и чистить зубы.

#разработка #тупик #материнство #лайфхак

Thu, 25 Jun 2026 09:29:49 +0000

Про кашу из топора

Всякий раз, придумывая историю, я прихожу на эту развилку.

Здесь три указателя. На одном написано: вот то, с чего все начиналось, что понравилось продюсеру/режиссеру, чего от тебя ждут к дедлайну. Давай, пиши.

Другой гласит: срок сдачи – через три дня. Это едва-едва успеть написать синопсис.

На третьем указателе нацарапано: «Кое-что интересное».

Надо ли говорить, что чаще всего я сворачиваю туда.

В результате история, которая начиналась как роуд-муви про ветеринара и стоматолога, превращается в экзистенциальную драму с беззубым котом-героем. Ветеринар там тоже присутствует где-то на заднем плане, а вот стоматолога уже нет, потому что ему в этом фильме нечего делать: у героя же нет зубов.

Одной рукой я пишу этот самый кошачий тритмент, а другой строчу слезные письма заказчику с просьбой сдвинуть блядский дедлайн, потому что меня наконец осенило, и история, в общем, складывается.

Заказчик обычно идет навстречу. Во-первых, что ему делать – у него все равно есть дедлайн и нет тритмента. А во-вторых, ему тоже нравится нацарапанное на третьем указателе. Просто он до конца себе в этом не признается.

Если вы когда-нибудь разрабатывали длинный проект, вам до боли знакома эта развилка. Особенно если разработка по каким-то причинам затягивалась – и у вас накапливалось ощущение, что в истории вроде все есть, но почему-то одно с другим не стыкуется. Это всегда знак того, что на самом деле вы пишете не про то, о чем договорились на первой встрече с заказчиком, а про «кое-что интересное», – просто еще не сходили по третьему указателю и не поняли, что конкретно.

Все мои большие проекты складывались именно так. Особенно «Гарторикс», который вообще начинался с других героев, другого сеттинга и всего другого. Именно на его примере я окончательно поняла, что любая большая история – это каша из топора: начинаешь ее придумывать с одного, а она превращается во что-то совсем другое.

Например, у вас есть топор: вы хотите сделать бездиалоговое кино про любовь между женщиной и комодом. Вы кладете его в кастрюлю и ставите на огонь. Но одновременно знаете, что для того, чтобы получилась живая история, в эту кастрюлю нужно добавить обычных ингредиентов: крупы, молока, воды, соли и сахара, не говоря уже про кардамон и корицу. Цель героя, антагонист, конфликт, препятствия, напряжение. Нужда, желание, темная сторона души.

Вы все это добавляете – не трогая топора. Топор же – самое главное, из него вся каша.

Но в какой-то момент содержимое вашей кастрюли закипает. И крупа принимается набухать. Молоко поднимается. Запах корицы и кардамона дурманит голову.

И вы понимаете: для того, чтобы получилась каша – не из топора, как вы обещали заказчику, а та, которая варится тут в кастрюле прямо сейчас, – топор все-таки нужно вынуть. И, вероятно, выбросить. Ну, или отложить в сторонку для другого блюда – например, борща.

Потому что если не сделать этого, то крупа разварится, молоко убежит, запахнет горелыми специями – а на дне кастрюли останется скользкий топор в грязноватых молочных пенках.

Облегчение, которое вы испытаете, вовремя вынув топор из каши, мало с чем можно сравнить. Это когда история щелкает, встав в свои собственные пазы, и все в ней начинает работать будто само по себе. Да, не так, как вы ожидали в начале (и как договаривались с заказчиком). Но где-то и поосмысленнее. Потому что то, что вы в самом деле готовили, – это манка или овсянка. Просто сваренная с применением плотницкого топора.

Правда, бывает, что ни овсянка, ни манка не получаются, если не положить вначале в кастрюлю хороший острый топор.

Но это уже совсем другое меню – и совсем другая история.

#разработка #мозг #кашаизтопора@screenspiration

Thu, 18 Jun 2026 10:56:41 +0000

Про KinoEyes и баню

На этой неделе мы выпустили магистрантов международной программы KinoEyes European Film Masters в юбилейный 10-й раз. Теперь программу ожидает переформатирование – а я думаю вот о чем.

Много лет назад один режиссер (к сожалению, уже покойный) рассказал мне, как он, любитель общественных бань, познакомился со своим будущим инвестором.

Режиссер сидел голый в парилке. И вот рядом садится какой-то мужик и говорит: «А вы режиссер такой-то?» – «Да». – «Очень люблю ваши фильмы. Над чем вы сейчас работаете?»

Режиссер был, что называется, «между проектами», поэтому честно сказал: «Не знаю». Тогда мужик предложил: «Слушайте, давайте я дам вам денег, а вы снимете фильм?» Режиссер осторожно ответил: «Ну, у меня есть такая идея, сякая идея – что вас интересует?» На что мужик заявил: «Нет, мне не важно, какая идея. Просто возьмите деньги и снимите любое кино – только чтоб оно было вашим».

Режиссер взял деньги и снял на них свой последний фильм.

А теперь – к чему это я.

Традиционно после вручения дипломов выпускники KinoEyes вместе с преподавателями из четырех стран (Эстония, Португалия, Шотландия и Ирландия) выезжают с ночевкой куда-нибудь на природу. Среди прочего там обязательно есть сауна (мы же в Эстонии, тут под каждым кустом есть сауна, а то и две).

И вот я сижу в этой сауне вместе с режиссерками из Ливана, Монголии и Казахстана, продюсерами из Великобритании, Австрии и Португалии, операторами из Индии, Польши и Пакистана, композитором эстонских хитов с Евровидения, и т.д. Многие из них уже имеют международное признание и награды; другие порвут фестивали в ближайшие несколько лет, запустят свое кино, снимут истории, которые я захочу посмотреть. И я думаю: каковы были бы наши шансы когда-нибудь оказаться всем вместе в сауне, если бы не KinoEyes?

С каждым из этих людей мне пришлось бы выстраивать многолетнюю профессиональную и личную связь, прежде чем мы смогли бы даже подумать о том, чтоб сидеть на парилке или в бочке с горячей водой, смотреть на закат и говорить о том, что по-настоящему нас волнует. А благодаря международной магистратуре это стало возможным всего за каких-то два года.

Кино – коллективное искусство. Но при этом мы все удивительные индивидуалисты. И если нас не собрать насильно и не заставить общаться без возможности встать и уйти через пять минут – например, в общей сауне в дождь на берегу Балтийского моря, – то мы и не будем.

Такое невозможно нигде, кроме киношколы, причем международной. Потому что киношкола, особенно та, в которую приезжают учиться из разных стран, оставляя свой дом, окружение и комфорт, – это как семья. Ты радуешься друг за друга, грустишь, завидуешь, злишься, дрючишь, и тебя тоже дрючат как боже мой – но ты не можешь просто взять и уйти, пока очередные студенты не станут выпускниками.

Так что – ура KinoEyes и другим программам, которые собирают профессиональных и начинающих кинематографистов вместе и заставляют их разговаривать. Спасибо за все, удачи везде – и до новой встречи!

#KinoEyes #студенты #коммуникация #выпускной@screenspiration

10-й выпуск KinoEyes European Film Masters (2026)

Thu, 11 Jun 2026 09:03:10 +0000

Про отвести взгляд

Случалось ли вам ехать по пустой широкой дороге на велосипеде? Колеса шуршат по асфальту, педали крутятся без напряжения, ветер в лицо – и тут вы замечаете, что посередине дороги лежит небольшой камешек.

Его очень легко объехать. Дорога широкая, вокруг ни души. Но велосипед почему-то упрямо едет на этот камень, как бы вы ни рулили и ни матерились.

В итоге вы наезжаете на него с разбегу, обоими колесами, рвете шину и чуть не падаете – буквально на ровном месте. Встаете – и недоумеваете, почему.

Опытные водители объясняют так: руки рулят туда, куда смотрят глаза. Если вы ведете машину, и у вас на пути дерево, то, чтобы не въехать в него, надо просто отвести взгляд.

Но это не так легко. Особенно в сценаристике.

Вот вам еще одна до боли знакомая ситуация. Вы несколько месяцев набрасывали сюжет (на самом деле – придумывали прикольные сцены и сюжетные повороты) – и вот, наконец, сели связывать это все в единую непротиворечивую историю.

Начало идет очень бодро: одно событие, другое, третье – и вот уже первый акт закончился. И тут вдруг сюжет съезжает с намеченной колеи – и с разбегу вкатывается в болото. Герои находят золото инков, съедают прохожего, а их самих в итоге съедает космический хамелеон из будущего.

Вы с ужасом вспоминаете, что вообще-то сюжет у вас – не развязный sci-fi, а камерная реалистичная драма. И все начиналось с того, что герой и антагонист оказываются вместе в застрявшем лифте и разговаривают. И никаких космических хамелеонов там вовсе не предполагалось – надо было всего лишь придумать этот их разговор.

Но как раз это – на уровне синопсиса или тритмента – придумать сложней всего. Потому что в синопсисе вы не расписываете диалог со всеми его внутренними колебаниями, а пишете вывод: Х обнаружил, что Y его обманывает. И дальше – по правилам синопсиса – вы пишете не про тонкие чувства Х по этому печальному поводу, а про активные действия, которые он предпринял. Например, достал лазер, разрезал лифт к чертовой матери и сожрал подоспевшего механика вместе с ящиком для инструментов.

Большие внешние обстоятельства всегда придумывать легче. Внутренние конфликты хорошо расписывать в конкретных сценах, когда уже и герои сложились, и их арки выстроены, и понятно, на что они как реагируют. А до того проще заставить их действовать – и чем больше (сенсационней) препятствие, с которым они имеют дело, тем очевидней их действия, потому что они логичны. На их месте любой бы так поступил.

Это ловушка девелопмента, когда большие действия и поступки, по сути, подменяют характер героя, так и оставшийся неразработанным. В результате в истории действуют не герои, а обстоятельства. Очень скоро таких обстоятельств становится слишком много – и история рассыпается под тяжестью космического хамелеона.

Что с этим делать? Взять большой мешок и убрать весь мусор.

Обилие сенсационных событий в истории – верный признак недоразработанности героев и их конфликтов. Вот до этих конфликтов и надо дорыться; но для этого необходимо расчистить сюжет до дна. И спросить себя: а про что история-то на самом деле? Кто в ней герой? Что мне в нем/ней интересно?

Это обидные вопросы, потому что на них нет ответа, особенно на стадии разработки. И сценарист справедливо от них отбивается: история не сложилась, ее бестолку анализировать.

Но бывает, что придумать без анализа не получается.

Другое дело, что для того, чтобы вообще дойти до этих вопросов, нужно все-таки что-то придумать – например, вот этот ворох событий с космическим хамелеоном сверху.

Дальше надо сходить за этим хамелеоном до самого тупика – и убедиться, что там тупик. Понять, что все это – не твоя история. Потерять интерес. И вернуться к началу, чтобы начать собирать историю заново – уже в другом направлении.

Разочарование, которое вы испытаете там, в тупике, чудовищно. Тут и синдром самозванца, и стыд от того, что вы вообще повелись на космическую рептилию, да еще и заказчика убеждали с пеной у рта, что сейчас в драмах все так делают, и страх не вписаться в подступающий дедлайн...

...Но без этого разочарования космический хамелеон так и будет манить вас своей простотой и величием, как тот камешек на дороге. И пока вы в него не впилитесь со всего размаху, вы не сможете отвести от него взгляд – и заняться камерной реалистичной драмой с внутренними конфликтами.

#разработка #мозг #велосипед #сюжет

Thu, 04 Jun 2026 07:32:16 +0000

Про порнографию

Если вы идентифицируетесь как писатель/сценарист и когда-нибудь в этом качестве давали видео-интервью, вас наверняка просили «поработать», пока вас «подснимут для перебивок».

Скорее всего, в этот момент вы, как послушный зайчик, садились к нотбуку, открывали пустой документ Word и принимались печатать, сосредоточенно глядя в экран и прихлебывая из кружки: «ПРРЛДВммрддмиу шмщмжжва дарыжвмоявамф оамо д мдр». А камера вас снимала.

Для праздного зрителя наша работа выглядит именно так. (Если вы, не дай бог, поэт, то вместо ноутбука у вас мог быть красивый толстый блокнот и перьевая ручка.) Писатель/поэт/сценарист сидит за ноутбуком/столом с тетрадкой и строчит, вдохновенно прихлебывая неизменно горячий кофе.

Реальное положение дел не имеет с этой картинкой ничего общего. И если вы правда хотите писать что-нибудь кроме «ПРРЛДВммрддмиу шмщмжжва» на камеру, то эту разницу надо понять, принять и прочувствовать.

Нет, мы не пишем целыми днями. И большую часть рабочего дня мы тоже не пишем (увы). Долго писать вообще невозможно: устают пальцы, спина и мозг. И зрение еще садится.

Большую часть рабочего дня мы прокрастинируем. Меньшую – думаем. И выглядит это совсем не так интересно и органично, как печатать «ПРРЛДВммрддмиу». Потому что лучше всего нам думается тогда, когда руки заняты, и возможности что-либо записать у нас нет физически.

Например, этот пост я придумала утром в туалете.

Почему? Да потому что наш мозг так устроен. Он сопротивляется любому давлению и возбуждается тогда и так, когда и как хочет. Так что разница между работой писателя в жизни и на экране – это как разница между сексом и порнографией.

Что мы знаем из порно? Что трахаться можно (и нужно) часами без перерыва. Что член должен быть обязательно до колен – но при этом легко и непринужденно помещаться в любое отверстие. Что женщина возбуждается и кончает, стоит только ей член увидеть. И мужчина тоже. И коза. И гусь. И инопланетянин с тентаклями (особенно инопланетянин). И все они кончают как заведенные – каждые три минуты в течение следующих сорока часов.

Что мы знаем о работе писателя из «видео-перебивок»? Что писатель садится к станку – и сразу же пишет свой текст набело, прерываясь разве что для того, чтобы глотнуть кофе. Что красивый блокнот наполняется глубокомысленными стихами, как только его раскрыли. Что думать писатель вообще не должен, а должен быстро печатать.

Но в жизни так не выходит. Гусь не возбуждается, коза не кончает, писатель не может думать с той скоростью, с которой печатает «ПРРЛДВммрддмиу». И за ноутбуком ему не думается: все время приходится отвлекаться. Например, потому что кофе опять остыл.

Беда в том, что начинающие писатели и сценаристы воспитаны на порнографии. То есть, простите, на «перебивках» из разных писательских интервью. И от себя они ждут того же. И заказчик тоже ждет от них порнографии вместо секса – особенно когда вписывает в договор первый драфт часовой серии в диалогах за пять дней.

В общем, пока ждешь от себя члена до колен, ни писать, ни даже начать писать не получится. Это я говорю и себе тоже – потому что как раз ориентируюсь на порнографию в попытках продолжить «Гарторикс». Вот разгребу дела; вот налажу режим; вот закончу семестр; вот ребенок пойдет в садик…

Все это прокрастинация. Но не творческая, потому что в ней я не думаю о сюжете. Я фантазирую об условиях работы, которых у меня не случится ближайшие десять лет. И, когда выдается хороший день – как сегодня, когда мне удалось более или менее выспаться, студенческие защиты прошли успешно, все срочное я успела сделать вчера, а ребенок гуляет с няней, – я немедленно забиваю освободившееся время бытовыми задачами, потому что начать что-то большое и творческое боюсь.

Я знаю: это большое не удастся закончить сегодня – в отличие от очередной стирки. Его придется прервать на полуслове, потом я опять задолбаюсь вусмерть, а через неделю открою начатый файл – и стану мучительно вспоминать, что же это такое я тут писала…

...В общем, мне страшно не справиться – в отличие от писателя из «перебивки», который строчит себе в ноутбуке и даже DELETE не нажал ни разу. Который уже написал и второй «Гарторикс», и третий. Да и вообще выдает по «Гарториксу» в неделю.

Я понимаю, что это недостижимая и невозможная планка. Но она существует – и давит мне на мозги из своей заоблачной выси. Так что, видя, как в магазине канцтоваров кто-нибудь вдохновенный придирчиво выбирает толстый красивый блокнот и перьевую ручку, мне хочется крикнуть: долой порнографию!

Давайте трахаться с текстами, как в нормальной жизни. Урывками, между дел, абы как. До изнеможения.

#мозг #гарторикс #прокрастинация #порнография #распорядок