August 18, 2018

У "Москвы-Петушков" в литературном смысле есть то огромное преимущество, что для абсолютного большинства читателей мир, в нём описанный, выглядит диковинным и невероятным. Изнутри казавшиеся бесконечными и монументальными даже в мелочах, русские 70-е порхнули бабочкой-однодневкой и исчезли, оставив по себе лишь след пыльцы в предрассветном воздухе.
Но вот, между тем, воспоминания Владимира Шарова о его примерно тогдажешней юности: "Будучи выгнан из Плехановского института за организацию забастовки, я несколько месяцев провалялся в депрессии, потом по пьяному делу упал в кафе «Аист» с шестиметровой лестницы и сломал основание черепа.
В Москве после забастовки у меня был, что называется, «черный билет». Даже на должность грузчика удалось устроиться с десятой попытки. Пригрело меня издательство «Советский художник». Бригадиром у нас работал хороший разумный человек Миша, который часа в два пополудни решал, что мы переработали и пора шабашить. Найдя круговую развязку и причалив неподалеку наш грузовик, заставленный бобинами с плотно упакованной бумажной лентой или с маленькими и даже изящными, но тоже очень тяжелыми ящичками со свинцовыми буквами для наборных машин (любые шрифты и любые кегли), мы прямо посередине покрытого нежной травой газона устраивались на пикник.
Миша любил круговое движение и коловращение жизни, оно лишь оттеняло наш заслуженный отдых. Разложив на клеенке нехитрую снедь (каждый приносил из дома что мог) и налив по стакану водки, Миша вместо тоста обычно возглашал: «Время с<рать>, а мы еще не жрали». После чего мы приступали к трапезе."
Перовские "Охотники на привале" посреди круговой развязки мегаполиса - это и есть лучший символ того угрюмого карнавала, о котором даже и я, ненавидевший его каждой мышцей щуплого тела, каждым вдохом и выдохом, время от времени начинаю вспоминать со стариковской ухмылкой нежности.