May 05, 2017

С год назад вел я встречу в Москве с польским писателем Яцеком Денелем - прозаиком, поэтом, музыковедом, вундеркиндом, антисоветчиком. Несколько его книг разом как-то перевелись на русский или получили европейские премии. Те две книжки, что что я читал - “Ляля” и “Сатурн” - обе очень клёвые и совершенно разные. “Сатурн” - про несколько мужчин рода Гойя и сложные разборки между пожирающими детей отцами и норовящими оскопить родителя сыновьями. “Ляля” - просто история собственной денелевской бабушки, жуткая, как почти любая честная история про ХХ век, и сияющая настоящей любовью. Если кто решит читать - начинайте с Ляли.
Но мне этот разговор, чесгря, запомнился другим. Я в тот момент был одержим обдумыванием места рукописи в культуре (чуть было даже не начал строить выставку про это дело вместе с разными хорошими людьми и музеями). Рукопись - это ведь последнее, чего касается рука писателя, дыхание писателя, последнее, в чем он еще жив навсегда. Потом начинается типографское тираживание и – всё: как Ролан Барт ловко подметил, автор сильному читателю настолько низачем не нужен, что удобнее считать, будто он уже мертв. А вот с рукописью не то. Ее приходится медленно читать с существенным напряжением, потому что у автора свой собственный не всегда легко читаемый почерк, на ней систематически являются какие-то внетекстовые штуки (вроде пушкинских почеркушек на полях), в ней видны слои работы, возвращение к отдельным словам - - - короче, в рукописи автор жив настолько, что невозможно, оказываясь наедине с рукописями, не понимать, что вот в этот самый миг ты реально в одном синхронизированном ритме дышишь одним воздухом, одной бумажной пылью с живым человеком, который писал - и тем вышагнул в вечность.
Ну, и к Денелю я тоже начал, естественно, приставать про то, как он работает с рукописью, с черновиком. Много ли переписывает, переставляет ли слова. И получил от него неожиданную байку в подарок.
Денель, как уже было сказано, кроме того, что вундеркинд, гей и антисоветчик, ещё и музыковед (и сам, кажется, на чем-то). И вот в этой своей ипостаси он работал с нотными рукописями Моцарта и Бетховена. Моцартовские написаны от начала до конца без единой помарки. “Дон Жуан” написан на таких скоростях, что даже скопировать партитуру за это время почти невозможно. Профессиональные переписчики удивлялись.
Бетховеновские местами протерты ластиком до дыр. Он бесконечно на бумаге возвращался, менял что-то местами, передвигал темы туда-сюда, вписывал что-то и снова вычеркивал. Зачеркивал листами, переписывал и снова правил.
И это не потому, что Моцарт, скажем, лучше, а Бетховен, например, хуже. Просто одни авторы доводят текст полностью (или почти полностью) в голове, оттачивая фразы, сюжетные повороты и музыкальные мотивы, а другие отдают бумаге полуфабрикат и месят свои заветные значки на ней, как тесто в квашне.
Сам Яцек, понятное дело, по вундеркиндскому сродству себя числит в Моцартах и на бумагу текст опускает не ранее, чем полностью его в голове собрав, сочинив и каждое слово перетрогав.
“Но почему, - спрашиваю, - это вам так важно? Ну не всё ли равно: в голове или на бумаге?”
“Как на бумаге? - Денель, кажется, ушам не поверил, - На бумаге-то у них сколько свободы появится! Нет уж, всякий автор манипулятор, контрол фрик и самодержец. Мои слова, так я их буду и контролировать в каждое мгновение”
#людиговорят #яцекденель #рукопись #можнорукописьпродать