December 17, 2018

За два авиаперелёта внимательно, как раньше говорили, «с карандашом» (а теперь знай тычь пальцем в пдф) прочитал книгу Глеба Смирнова «Артодоксия», прелестный романтический манифест поклонения искусству в форме как бы (не)теологического трактата.
У новой книги есть одно неоспоримое достоинство, знакомое уже читателю прежних сочинений того же автора. «Артодоксия» в равной степени обаятельна, притягательна, отвратительна и смешна - что заставляет читателя почти всё время пребывать в том состоянии, которое иногда, изредка настигает в светской беседе, лучше застольной, лучше согретой дыханием алкоголей, лучше с людьми едва знакомыми. В этом плывущем мареве уюта ты охотно и бездумно поддакиваешь далековатым сближениям и метафорическим скачкам умственного зайца, почти что улизнувшего от нетрезвых гончих слушательского внимания. «Ну ведь очевидно же, что мир - это частный случай войны!», «Синоптические Евангелия для лохов! Для настоящих пацанов Христос диктовал Иоанну», и ты весело киваешь и чокаешься, хотя и замечаешь краем гаснущего сознания давно знакомые разверзающиеся пропасти.
Некоторым досадным недостатком (вполне скрадывающимся вышеупомянутыми достоинствами) является год написания и публикации книги. Будучи создана circa 1904, она бы наверняка произвела некоторое впечатление и даже нашла бы горячих поклонников и страстных гонителей. Жаль, что сослагательного наклонения история терпит только в книжках про попаданцев, а в этом скучном мире обычно люди смущаются повторять светские шуточки, с одной стороны навязшие в зубах ещё сто лет назад, а с другой, приведшие, пусть и довольно кружным путём, к Мировой Войне (1912 - 1945).
Впрочем, это совершенная ерунда и мелочи. Единственное, что действительно досадно в анахроностических и антиисторических построениях беглого и живого ума Г.С., это решительное несуществование его воображаемого адресата. «Точно так же, как вы каждое воскресенье ходите к мессе, вы должны вместо этого поклоняться Духу Святому, воплощающему себя в искусстве, а более всего в поэзии», – возглашает автор - - - кому? Предвоенная belle epoque заявила окончательную эмансипацию искусства от Церкви как насущную проблему, послевоенное отчаяние вколотило между ними отчаяние клином. Когда Адорно требует прекратить писать стихи после Освенцима, он заявляет себя как _покидающего_ церковь артодокса. После любых больших потрясений в европейском авраамическом богословии всегда возникал вопрос: где был Бог, когда (жгли катаров / убивали гугенотов / чума косила города / казаки громили евреев / мусульмане убивали казаков / венгров / испанцев / других евреев / тех же евреев, но испанцы)? И каждый раз оскорбленое в своих лучших надеждах человечество взвывало: как можем мы так же точно ходить к мессе и причащаться, исповедоваться и миропомазываться, совершать брит и шива, если Бог нас не спасает? Выворачивая эту формулу, Адорно указывает не столько на реальную невозможность писать стихи после (хм? что бы вы сюда хотели вписать? чур, я Сандармох), сколько на ту роль, которую исполняло искусство в предвоенном мире, ту огромную надежду, которую оно дарило своим прихожанам. «Неважно, что делал Бог, мы в него и в 1911-м уже не очень веровали, но хотя бы стихи что делали?», как бы вопрошает Адорно - сам хорошо понимая пустоту и абсурдность вопроса.
Глеб тщится восстановить эту Церковь Верующих в Искусство на ея руинах, и это дико мило. Ну в самом деле, если по всем остальным направлениям интеллектуального и духовного развития мы на всех парах несёмся в ситуацию «до 1913 года», почему бы и в области мистического богословия на эстетических дрожжах не вернуться в ту же точку?
Думаю, что на меня самого лет в 16 книга могла бы оказать известное воздействие. Мне бы не казались такими смешными опечатки в терминах лурианской кабалы, не казались унылыми отсылки к Бердяеву и Флоренскому, а напротив, я бы еще и в книжечку стал что-нибудь такое выписывать, и был бы на долгие годы очарован.