Про эмиграцию

Иногда я нарушаю данное себе обещание не разбирать в этом канале чужое кино. А этот пост даже и нарушением не назовешь – потому что он про театр.

На днях мы с мужем посмотрели спектакль «Иностранка» по одноименной повести Сергея Довлатова. Режиссер спектакля – Максим Диденко, в роли Маруси – Мария Машкова, в роли Довлатова – Максим Суханов, а остальные мужские роли играет Никита Кукушкин (и немножко юный Никола Ашурков).

Пьесу по «Иностранке» написал Михаил Дурненков – в уже ставшем классикой жанре «гибридного вербатима», когда в существующий текст (в данном случае – довлатовский) включены собранные драматургом и/или режиссером «вербатимы», монологи артистов о них самих.

Первый спектакль в этом жанре, который я видела, был «Зажги мой огонь» Саши Денисовой и Юрия Муравицкого в московском Театре.doc – 15 лет назад. Актеры, игравшие Джима Моррисона, Дженис Джоплин и Джимми Хендрикса, рассказывали о своем собственном школьном советском детстве, о встречах и расставаниях, о маме с кастрюлькой на коммунальной кухне – и о мечтах и страхах, знакомых каждому, кто берет в руки гитару, чтобы изменить мир. Даже если он/а делает это в Ярославле, а не в Лос-Анджелесе.

Тогда меня поразило, как много общего у мировых рок-звезд с неуверенными в себе, задерживающими квартплату, обижающимися на критику или ее отсутствие артистами крошечного московского театра. И как много общего у этих артистов – с нами, сидящими в зале.

В «Иностранке» в судьбу довлатовской героини вплетены воспоминания самой Марии Машковой – о [печально] знаменитом отце и маме, о детских полетах «зайцем» из Новосибирска в Москву на приставном стульчике в кабине деда-пилота – и о вынужденной эмиграции-2022. О знакомстве родителей, о советской овчинной шубе и куклах Барби. О попытках пробиться в Голливуд – и не остаться в буквальном смысле на улице. О мечтах и страхах, знакомых каждому, кто не знает, кто он такой и где окажется через месяц, потому что прошлого не осталось – одно только неприветливое чужое будущее.

Такие воспоминания – бессмысленные, необязательные и неудобные – как раз и делают нас живыми. Они и персонажей делают живыми – поэтому так и важны «бэкстори», поэтому автор обязан их знать про своих героев, даже если в истории они не фигурируют и на сюжет никак не влияют.

Чем необязательней, но конкретней эти воспоминания, тем лучше. Идеал – конечно, печенька «мадлен» у Пруста, с ее текстурой, вкусом и даже запахом. Эту печеньку не сможет подсказать писателю никакой AI, потому что она и существует-то только в памяти тех, кто когда-то макал ее в чай. Но именно эта печенька всех этих людей и объединяет.

Воспоминания, собранные в «Иностранке», – довлатовские и дурненковско-машковские – работают точно так же. Детская шуба, стоящая колом вокруг трехлетнего человека; толстые варежки на резинке; запах подъезда, в который не войдешь больше никогда; шершавый паркет под шерстяным ковром у родственников, постеливших на раскладушке. Все это объединяет не только довлатовскую Марусю с Марией Машковой, но и всех, кто сидит в зале, – с ними обеими. Со всеми, кто когда-нибудь эмигрировал (или просто переезжал на другую квартиру).

В эмиграции такие воспоминания стираются, становятся нерелевантными и «ничьими». Они словно остаются на старом месте, в другой жизни, в забытом прошлом. Их можно лишь рассказать кому-то со сцены – в надежде, что там поймут, хотя опыт у тех, кто в зале, скорее всего, другой, и для них это все в лучшем случае просто экзотика.

В этом смысле любой эмигрант напоминает неправильно собранный уровень «Тетриса» – с дырками разной формы.

«Иностранка» воспроизводит эту метафору не только на уровне содержания, но даже и методологически. Спектакль собран из живой актерской игры и фрагментов видео, на которых, в свою очередь, – артисты, снимавшиеся в студии «на зеленке», в нарисованных позже локациях. Начинается новая сцена – и ты никогда не знаешь, что в ней окажется настоящим, а что – отсутствующим, понарошечным, вспомненным впопыхах...

...А скрепляет все это вместе, конечно, зритель. Потому что он, как и герои, упрямо помнит все это ненужное из другой жизни – и никак не соглашается отпустить.

Так и возит все это в пяти чемоданах по всем городам и странам – в тщетной надежде хоть с кем-нибудь разделить.

#театр #вербатим #память #Иностранка #эмиграция #Довлатов #Диденко@screenspiration

Про «Исход-22»

Все время думаю о том, как сейчас можно писать что-нибудь о происходящем в Украине, в России и вокруг. Не в смысле «боже, как можно что-то писать, замолчите!», – а технологически, с точки зрения средств и способов выражения. Как именно можно сейчас написать что-то осмысленное, что, с одной стороны, не было бы совсем уж научной фантастикой, а с другой – имело хоть какой-то драматургический и художественный смысл?

Прежде чем читатели этого поста вскинутся на словосочетание «художественный смысл» в контексте продолжающихся боевых действий, скажу важное. Да, я считаю, что художественный смысл любого высказывания в сфере искусстве (будь то кино, литература, театр или даже фотография) имеет огромное значение во все времена. И тем более – сегодня.

Художественный смысл – это не про выдумку ради красного словца и вообще не про стремление «сделать красиво». Он не про красоту как таковую, а про передачу эмоций и очищение посредством переживания этих эмоций, то есть про катарсис. А катарсис – очень терапевтическая штука (недаром он существует не только в драматургии, но и в психотерапевтических практиках, и много где еще). Катарсис позволяет пережить болезненный и/или страшный опыт, отгоревать его, сделать из него сознательные выводы – и жить дальше.

Художественным смыслом, кстати, обладают не только придуманные истории, но и вообще любые. В частности, хорошо сделанные документальные. Истории – документальные, игровые, всякие – сейчас важны как никогда, потому что терапевтическое проживание общего горя – одно из необходимых условий для выживания.

Но это так, лирическое отступление. Потому что ведь проблема-то остается: как, с какой интонацией и какими нарративными средствами можно рассказывать истории о том, что сейчас происходит, чтобы они не были ни откроенной ложью, ни плясками на костях?

Привычные нам способы конструировать, например, истории для жанрового кино явно несостоятельны, потому что они призваны передавать уже отстоявшиеся и много раз осмысленные эмоции. И еще – потому, что эти способы все-таки предназначены для создания историй, финал которых в реальности уже более или менее известен, – как, например, «Чернобыль» Крейга Мейзина или даже «Мама, я дома» Владимира Битокова. А для того, чтобы передать эмоции, захлестывающие нас прямо сейчас, в моменте, когда никто не может сказать, что будет завтра и чем это все может закончиться, нужно искать какие-то новые средства и даже жанры.

Мои международные студенты это чувствуют – и ищут эти новые средства и жанры в режиме реального времени. Я вижу это по тому, какие темы они берут и какие синопсисы пишут, чтобы разрабатывать и снимать проекты в следующем учебном году.

У меня самой уже почти месяц зреет полный метр на основе историй нескольких реальных семей из Украины и из России. Но пока что я боюсь даже расписать это все в заявку, хотя бы для себя, – потому что, во-первых, эта заявка потребует гигантского ресерча, на который я сейчас не способна, а во-вторых, надо все-таки увидеть хоть что-то, похожее на финал этих историй в действительности. Да и адекватного способа рассказывать истории военного времени в сценарном формате я пока не нашла.

А вот моя подруга и прекрасная писательница Линор Горалик, кажется, такой способ нащупала – только не в кино, а в литературе.

В интернете лежат уже две части из ее четырехчастных заметок про так называемый «Исход-22» – массовую эмиграцию из России после 24-го февраля 2022 года. У этой эмиграции сейчас четыре основных центра: Тбилиси (linorgoralik.com/tbilisi.html), Ереван (linorgoralik.com/yerevan.html), Стамбул (linorgoralik.com/istanbul.html) и Израиль (заметки Линор про Израиль появятся в мае)...

...«Исход-22» – это документальная литература с элементами мокьюментари, чаще всего вынужденными и призванными защитить тех, чьи истории послужили материалом для текста. Я видела, как Линор работала над этими заметками в Ереване, и могу сказать, что за ними, как и за всяким художественным документом, стоит огромный ресерч. Она побывала в Тбилиси, в Ереване и в Стамбуле, провела десятки, если не сотни, интервью с новыми русскими эмигрантами, перелопатила кучу эмигрантских чатов, ресурсов, сайтов и т.п., поговорила с самыми разными группами, общинами и организациями, так или иначе затянутыми в общую воронку «исхода».

Из всего этого родились заметки, которые выглядят необязательными записями на полях чего-то другого, – так, словно набросать их можно было за пять минут, не выезжая из уютной безопасной квартирки где-нибудь далеко отсюда. Но это, конечно, иллюзия. А правда в том, что написать эти заметки можно было только ценой невероятного напряжения, только проехав по всему маршруту новой русской эмиграции и на собственной шкуре ощутив все, через что сейчас живут эти самые новые русские эмигранты. Потому что смысл этих заметок – не в сюжетах и перипетиях, а в той огромной, осязаемой, но почти неописуемой эмоции, которую мы сейчас все ощущаем, но толком не можем выразить. В ощущении полного и окончательного охуения.

Раньше, в мирное время, у Линор был милый жанр коротких дневниковых записок – как бы про ее друзей и знакомых, но на самом деле про персонажей по их мотивам (я, как и многие другие наши общие друзья, иногда бывала одним из таких персонажей). Эти записки иногда издавались – например, в книжке «Недетская еда» (www.labirint.ru/books/66321/). По сути, это были такие микро-притчи о жизни маленького интеллигента – иногда смешные, иногда грустные, иногда абсурдные.

Заметки про «Исход-22» сделаны в этом жанре – и вот выясняется, что он помогает ухватить и передать главное: коллективное ощущение глобальной катастрофы, которое складывается не из отдельных событий и новостей, а просто висит над всеми в воздухе, как промозглый туман, и держится не на сюжете и нарративной конструкции, а как будто само по себе.

Это ощущение создается бесконечным мельтешением смутно узнаваемых «Н», персонажей заметок, у которых все происходит одновременно и повсюду: «русский мир», переноска для кота, родственники под Киевом, бомбы, стыд, одиночество, что будет завтра, неработающие кредитки, денег на два месяца максимум, ехать или не ехать, оставаться или не оставаться. Как будто бы мы – и эти «Н», и те, кто про них читает, – оказались в этом все вместе. И теперь стоим все вместе в одной огромной толпе и ждем чего-то грядущего – то ли парохода на Константинополь, то ли второго пришествия, то ли дивного нового мира.

Как будто мы действительно все еще вместе, несмотря ни на что, – уехавшие и оставшиеся, спасающие и спасающиеся. Живые.

#исход22 #пиздец #горалик #эмиграция