Осенило - написал

screenspiration @ telegram, 6377 members, 429 posts since 2018

Это заметки о работе сценариста изнутри и снаружи. Их пишу я, Юлия Идлис, автор романа "Гарторикс", сценарист сериала «Фарца», фильма «Бег», игры X-Files: Deep State (по сериалу «Секретные материалы»), и т.д. Хотите поговорить об этом - пишите @arienril.

Posts by tag «документалистика»:

screenspiration, November 19, 10:06

Про сказать и выяснить

Документальным кино я начала заниматься даже раньше, чем игровым: моим первым сценарным проектом были две серии проекта «Толстые. Большая династия».

В тот момент я не представляла себе, как писать сценарии в принципе, не то что документальные. Не могу сказать, что после «Толстых» я это поняла. Ни фига я не поняла, на самом-то деле.

Так что спустя годы я сделала серию публичных интервью с деятелями культуры для давно почившего пермского фестиваля театра и кино «Текстура» – и включила в программу интервью с режиссером-документалистом Виталием Манским (теперь Минюст считает его иноагентом). Специально, чтобы послушать, как делается док-кино.

Манский тогда сказал фразу, которую я до сих пор кручу в голове: «Документальное кино – это когда перед камерой что-то происходит. А не рассказ о том, что произошло».

Звучит круто. Но как этого добиться – кроме как оказавшись в нужное время и в нужном месте со всем своим съемочным оборудованием и целой командой звуковиков?

В отличие от игрового кино, документальное – это жизнь. Неподконтрольная нам реальность. Жизнь происходит в реальности прямо сейчас и ни на минуту не останавливается. Как понять, где и когда надо включить камеру, а где и когда – не надо? Куда поехать, с кем говорить, какие случайные жесты снять, чтобы сложилась история? Да и что, собственно, за история? Где у нее, например, конец?

Сейчас я сама разрабатываю документалку как сценарист вместе с подругой-режиссером – и каждый день задаюсь этими вопросами и еще двумя: 1) когда закончится наш ресерч? – и 2) в том ли вообще направлении мы копаем?

Дело в том, что документальный фильм, в отличие от игрового, можно придумывать и снимать как угодно. В любой технике. В смешении разных техник. С анимацией, импровизацией, постановочными эпизодами, закадровым голосом – или без. Он может быть любого хронометража – хоть 5 минут, хоть 45, хоть 79, хоть 180. В нем нет никаких форматных ограничений: что работает – то пускай и работает.

Выбирать и собирать полноценную, внятную и эмоциональную историю из обширного и очень разрозненного материала в таких условиях практически невозможно. Поэтому я смотрю чужие документалки: а как у них? И вот на днях, наконец, посмотрела “You Can See Everything” Нейтана Филдера и Лэнса Оппенхейма.

История мега-известная: американской биотек-предпринимательнице Элизабет Холмс дали 11 лет тюрьмы за обман инвесторов в особо крупном размере (больше 500 млн долларов).

Филдер и Оппенхейм снимали Холмс и ее семью в течение месяца перед тем, как она отправилась отбывать свой срок. Положа руку на сердце, это единственное, что вызывало во мне сдержанное любопытство. Все остальное – биотек, инвесторы, стартапы, миллиарды, сама Элизабет Холмс – вызывало, скорей, зевоту. Я никогда не пошла бы смотреть почти трехчасовую (!) документалку про такое, если бы не восторженные отзывы пары коллег, которым я доверяю.

Начинается этот фильм точно так же, как миллионы других документальных байопиков. Элизабет Холмс с режиссером сидят на диване и говорят о чем-то интимно-необязательном.

Все ясно, подумала я. Такие истории разворачиваются как журналистский профайл: вот сторона героя/героини, вот сторона его/ее антагониста, вот родные, друзья, коллеги, конкуренты, враги. Каждый представлен короткой историей о себе и каким-то мнением о герое. Из всего этого складывается понятный паззл – и полностью предсказуемый. Картинка, которую мы получим в финале, известна уже в начале.

Но в том-то и дело, что “You Can See Everything” – не паззл, а живое расследование. И построено оно по всем детективным (и даже триллерным) правилам. Совершено преступление (обман инвесторов и потребителей); вот главный подозреваемый – но он/а ли на самом деле преступник? А вот жертва – но вдруг настоящей жертвой станет расследователь, просто он об этом еще не знает?

Я впервые увидела, как на трехчасовом документальном фильме, посвященном давно известным событиям, завершившимся три года назад (!), полный (!) зал сидит, не дыша и подавшись вперед (!) в ожидании очередного (!) твиста (!)...

...При этом нельзя сказать, что Филдер и Оппенхейм что-то специально придумывают. Глобально они сделали две вещи, которые и так все советуют делать в работе над документальной историей. Просто мало кто делает их с той же искренностью и даже безжалостностью к самому себе.

Во-первых, они (в основном, Филдер) сделали полноценными персонажами фильма самих себя. Не просто «вот я режиссер за камерой, но вообще-то вопросы тут задаю я, а герой на них отвечает». А «я такой же персонаж, как и все мои визави, меня так же придирчиво изучают со всей моей личной жизнью, мычанием и попытками избежать неудобных вопросов. И вот то, как я этот фильм снимаю, тоже вызывает вопросики и наводит на размышления».

Во-вторых, Филдер и Оппенхейм сформулировали – нашли? нащупали? – центральный вопрос, с которым прошлись через весь материал и всех персонажей, включая самих себя. Именно этот вопрос и создал историю, которая – вся – как раз и становится сложным, эмоциональным и философским ответом на него: что такое правда?

Думаю, этот вопрос появился не сразу, а только в процессе съемок. Вероятно, “You Can See Everything”, как миллионы других документальных байопиков, начинался с более очевидного и конкретного вопроса: про что именно врет/врала Элизабет Холмс? Но потом он трансформировался – благодаря настойчивости и режиссерской честности Филдера/Оппенхейма, которые продолжали задавать своему материалу вопросы, а не искать ответ.

Потому что найти ответ в подобной истории очень легко. Он лежит на поверхности, и, если его взять, это сразу сведет кино к понятному журналистскому профайлу: «Элизабет Холмс – талантливая манипуляторша, хотя по-человечески ее жалко». И финал у такого профайла известно где – у ворот федеральной тюрьмы Bryan в Техасе, куда Холмс приехала отбывать свой срок.

Но в “You Can See Everything” это не финал, а мидпойнт.

Потому что вопрос о природе правды больше и глубже, чем приговор суда, журналистский профайл или активистский стейтмент. В основе его – не желание что-то сказать, а попытка выяснить – что-то новое, неизвестное и вполне возможно недостижимое. Совершить открытие.

В этом разница между журналистским профайлом и документальным кино. Профайл – это высказывание автора про героя; он завершен, когда сказано все задуманное. А настоящее док-кино – это процесс выяснения.

Только так из документального материала получается череда твистов, когда все имеет значение – и как Холмс говорит и плачет, и кто взбивает омлет на завтрак, и что режиссер снял до этого, и кто на каких условиях производит это кино, и какие выборы делают все герои – включая и джерки из индейки, которые (вы не поверите) мега-важны для всего сюжета.

Я специально пишу обтекаемо и без спойлеров. Хотя вдумайтесь: спойлеры в документальном кино про события, много лет обсуждавшиеся со всех возможных сторон в мировой прессе!

А вот так. Потому что если найти вопрос, на который, по-честному, нет ответа, и задокументировать свои собственные попытки тем не менее этот ответ найти, то твой фильм сам собой превратится в захватывающее расследование.

И тогда уже, да, док-кино – это если перед твоей камерой что-то происходит. А не рассказ о событиях, случившихся в 2023 году.

#YouCanSeeEverything #ElizabethHolmes #Fielder #Oppenheimer #документалистика #ресерч@screenspiration

screenspiration, March 19, 14:40

Про внутренний монолог

Понимаю, что обсуждать лучший документальный фильм прошлого года по мнению Американской Киноакадемии всем уже надоело. Но все же попробую – даже вразрез с обещанием не разбирать здесь чужие фильмы.

Я посмотрела фильм Павла Таланкина и Дэвида Боренштейна в ноябре на Таллинском кинофестивале PÖFF. “Mr. Nobody Against Putin” был одним из трех фильмов, которые я вообще смогла там посмотреть со своим сумасшедшим материнско-рабочим графиком. Другие два – это беларуский док “Not Made for Politics” про Светлану Тихановскую и других жен политиков и активистов, арестованных после протестов 2020 года, и «Два прокурора» Сергея Лозницы про сталинские репрессии.

Скажу сразу: “Mr. Nobody Against Putin” мне понравился – и в рамках вышеописанной «тематической подборки», и сам по себе. Прежде всего – простотой и даже наивностью основного повествовательного приема. (Осторожно – СПОЙЛЕРЫ.)

Начинается все напряженно: глухая ночь, кто-то в худи с лопатой идет по двору под тревожный голос за кадром, дающий некому «Пи» инструкции по переходу границы. Дальше ждешь как минимум шпионский триллер – с сокровищем, слежкой и даже, возможно, погонями на мотороллерах.

Но все оказывается проще – и вместе с тем пронзительнее. Герой и соавтор фильма Павел Таланкин идет ночью с лопатой не выкапывать из тайника секретные флэшки с видео, а пересаживать домашнее дерево из горшка во двор к своей маме – перед тем, как уехать от нее и из города навсегда.

Инструкции по переходу границы вполне реальные – но опять же довольно базовые. Переход планируется легальный, с билетом на самолет, через окошки с сидящими в них пограничниками.

Таким он, судя по всему, и был. И это, мне кажется, в фильме самое главное.

Мы привыкли, что если кино, условно, «оппозиционное», то это какой-то запретный footage, который надо вывозить огородами, на защищенной флэшке, в трусах, и чтобы его не дай бог никто не увидел. А кто увидит – тот сразу поймет, что это крамола, фейк и угроза общественной безопасности.

Footage, который Павел Таланкин снимал больше года в своей карабашской школе, а потом вывез, – не просто легальный и безобидный, а даже и патриотический. (Недаром куски из него были отчетами для министерства образования.) Если бы кто-то посмотрел это на границе, он не нашел бы, к чему придраться. Разве что запись с «похорон солдата» вызвала бы вопросы – но там нет видео, только вопли на черном фоне, и можно было бы сказать, что это телефон случайно включился в кармане.

Крамолой, фейком и угрозой этот footage делает исключительно голос рассказчика, записанный поверх смонтированного материала. И еще – видео-дневники Павла Таланкина, записанные непонятно когда и где (может, и после отъезда).

В них есть четко обозначенная позиция, взгляд на происходящее в школе, в городе и в стране, и т.д. Именно они – голос рассказчика и дневники – и делают весь этот footage фильмом, достойным Оскара.

Не потому, что они, условно, «ругают Россию» (как раз не то чтобы прям ругают). А потому, что они обнажают природу не только документального кино, но и его зрителя.

История в документальном кино опирается на монтаж и почти целиком складывается в голове у зрителя. Мы смотрим сцену такую, сякую, пятую и десятую; все они сняты в разное время, в разных местах и с участием разных людей. «Склеиваются» они исключительно на монтаже – и у нас в голове, как бы «активируя» наш внутренний монолог, объясняющий и оценивающий происходящее на экране.

Режиссер моделирует этот внутренний монолог инструментами, восходящими к эффекту Кулешова. От того, какой кусок идет встык с каким, и зависит то, что подумает зритель, и какой вывод из увиденного он сделает. Но главное – эти куски как бы «спорят» друг с другом, предлагают зрителю пункт/контрапункт, тезис/антитезис, чтобы он сам из этого сделал синтез...

...В “Mr. Nobody Against Putin” никакого этого «спора» нет. Таланкинский видеоматериал ни в одном месте не противоречит и не возражает самому себе – это делает только рассказчик, спорящий со своим же собственным материалом. Объясняющий, что вот то, что мы видим сейчас на экране как обычную жизнь средней школы в небольшом городе, – как минимум, нездорово. И что так не должно быть.

И вот что интересно: если бы не было ни закадра этого, ни дневников, а нам просто бы показали все эти видео, – какой бы внутренний монолог сложился у нас в голове?

Скорее всего, такой же, как у Таланкина (хотя никаких таких объективных «ужасов» в его фильме нет). В этом смысле он и не автор даже, а просто зритель своего собственного видеоматериала – такой же, как те, что сидят сейчас в кинозалах или скачали это кино на торрентах.

Разница только в том, что он этот внутренний монолог озвучил.

#MrNobodyAgainstPutin #документалистика #Таланкин #Borenstein@screenspiration

screenspiration, December 04, 2025

Про ваши вопросы снова

В этом канале есть формат, который я очень люблю, но вспоминаю о нем раз в полтора-два года: ответы на вопросы читателей и подписчиков.

Вот как это устроено.

В течение пары недель я собираю ваши вопросы в комментариях к такому посту (вот прямо к этому посту, совершенно верно). А потом пишу один или несколько постов с ответами на них.

Отвечаю я абсолютно на все заданные вопросы. Во-первых, потому что благодарна всем, кто потратил время и нервные клетки, чтобы задать вопрос в комментариях. А во-вторых, потому что ваши вопросы всегда интересные, часто дают мне новые темы для будущих постов, а иногда вдохновляют на подвиги и свершения. Да-да, и такое тоже случается.

В общем, давайте снова поговорим.

Я проверила – в предыдущий раз мы с вами разговаривали прошлым летом. С тех пор я неожиданно для себя углубилась в документалистику (сейчас у меня два проекта, один для кино, другой – для театра), написала полный метр на английском (который, надеюсь, станет эстоноязычным фильмом) и продолжаю мучительно медленно пилить второй том трилогии «Гарторикс». Это не считая преподавания, всех остальных проектов и двухлетнего сына, вдруг отрастившего свое мненьице по вообще всем вопросам.

Спрашивать можно не только об этом, конечно. Но и об этом тоже.

Ну что, поехали?

#вопросы #сценаристика #документалистика

screenspiration, November 13, 2025

Про выбор финала

Игровое кино – да и вообще любая законченная история – проще всего придумывается с конца.

После того как определился финал, можно решить, где лучше начать историю. Вот к чему должен прийти герой, вот какая у нас получается драматическая ирония – а значит, вот с чего все должно начинаться, чтобы закончиться именно этим.

В общем, любая история имеет начало, середину и конец, и для того, чтобы стать историей, нечто должно закончиться. Завершиться.

Но как быть, если ты документалист, и твоя история – это наблюдение за жизнью вокруг, которая никогда и нигде не кончается?

Например, сейчас на PÖFF (таллинском международном кинофестивале) идет документальный фильм беларуски Воли Чайковской с английским названием «Not Made for Politics» – про жен трех беларуских оппозиционеров, арестованных в 2020 году до и во время протестов против фальсификаций на президентских выборах (одна из них, конечно же, Светлана Тихановская).

После показа, отвечая на вопросы зрителей, Воля сказала, что снимала это кино пять лет и далеко не сразу поняла, что сама тоже стала его героиней.

Точка старта у этой истории вполне понятная. 2020 год, в Беларуси выборы и протесты, Воля учится в Таллинском университете на режиссера-документалиста – конечно, она хватает камеру и бежит это все снимать. Тогда, из 2020 года, казалось – и в фильме, кстати говоря, это есть, – что финальная очка этой истории будет, когда «добро победит» и «темницы рухнут». То есть – ну, самое позднее в 2021-м.

Сейчас, из 2025-го, понятно, что у этой истории еще много других частей. И февраль 2022-го, и следующие президентские выборы в Беларуси, и так далее. И каждая новая часть не только продолжает сюжет, но и меняет вообще всю историю, от самого ее начала. От юной студентки-Воли, которая смеется в камеру и говорит друзьям в зуме: я вас люблю, конечно, мы победим.

Я уверена, что все эти пять лет у нее было искушение закончить фильм вот сейчас. Вот на этом. Ну хорошо, сейчас. Ну сейчас. Ну теперь-то уже. Ну вот же!

Во-первых, потому что никто из нас не подписывается снимать одну историю вечно. Особенно – на кураже начиная проект, который весело и интересно снимать между сессиями, тусовками и всей остальной жизнью.

Во-вторых, всем хочется завершения – съемок, монтажа, титров, мировой премьеры, вселенской славы и следующего проекта.

Но в-третьих – или все же во-первых? – истории нужен финал, который ее, что называется, «сделает». И в случае с документальным кино этот финал невозможно придумать. До него можно только дожить – и не пропустить его в окружающей суете.

На что можно ориентироваться в поиске/ожидании такого финала? Мне кажется – исключительно на свои ощущения. На чувство, что материал «сложился» – или что в нем чего-то все-таки не хватает. И если есть ощущение, что не хватает, – надо изо всех сил сопротивляться искушению выпустить фильм как есть, потому что ну сколько можно быть молодым документалистом, работающим над своим первым большим проектом!

Это непростое и даже страшноватое решение – положить на полку несколько лет своей жизни и отснятого материала в надежде, что где-то там впереди будет то, что придаст всему этому смысл. А вдруг не будет? А вдруг давно уже было, и тебе просто не хватило таланта разглядеть это и заснять?

Но штука в том, что талант – не самое главное в нашем деле. Он, конечно, нужен, как и удача, как и мастерство кинематографиста. Но самое важное – то, без чего история, даже профессионально сделанная, не станет эмоциональным событием для миллионов зрителей, – это способность слышать себя и доверять своим собственным ощущениям.

Фильм «Not Made for Politics» кончается тем, как Воля в 2025 году идет по Таллину, беременная своим сыном.

В 2020-м, как я понимаю, даже подумать об этом финале было бы странно, не то что его дожидаться. Но если бы эта история закончилась в 2021-м, для нас – из сегодняшнего дня, со всем, что мы знаем о ситуации в Беларуси и в мире, – она смотрелась бы похоронно.

А так – в фильме все-таки есть надежда.

#NotMadeForPolitics #ВоляЧайковская #PÖFF #документалистика #структура #финал

Not Made For Politics


screenspiration, October 23, 2025

Про слона в комнате

На днях я побывала на мастер-классе шотландской документалистки Эммы Дейви (Emma Davie) – во-первых, потому что прямо сейчас вместе с коллегой разрабатываю как раз-таки документальную историю. А во-вторых, документалистика в принципе всегда завораживала меня [ложным] обещанием легкости. Казалось, что, в отличие от игрового кино за большие деньги, здесь можно сделать все чуть ли не на коленке, без бюджета и на айфон.

Сама Дейви начала именно так. В юности она играла в театре, потом немножко в кино, потом разочаровалась, случайно узнала, что в Канаде есть фрики, танцующие шотландские народные танцы, хотя ни разу в жизни в Шотландии не были, и поехала туда снимать о них фильм.

Фильм “Flight: Searching for Scottland” имел фестивальный успех и стал для нее прекрасным началом новой профессии. Но вообще-то Дейви показывала его нам как пример ошибки. Она говорила: все эти фрики были настолько интересными, я так погрузилась в ресерч, что снимала и то, и это, и еще вон то. Мой оператор говорил мне: может, то, как они танцуют, – это и есть твой фильм? А я возражала: ты что, надо поговорить еще с тем-то про замки и с тем-то про земли предков!

В итоге самый пронзительный момент фильма – это когда несколько поколений обычных канадцев танцуют шотландскую чечетку на обычной маленькой кухне. А вокруг этого много разговоров о землях предков и прочей шелухи, которую сейчас Дейви бы с удовольствием из фильма выкинула.

В документальном кино, говорит она, лучше всего работают ограничения (limitations). Например, у вас есть двадцать часов видео о жизни саамских оленеводов; сделайте фильм только о том, как они счищают с обуви землю, когда приходят домой.

Это дает истории фокус. А автору – основную метафору и заодно инструмент добывания этого фокуса из многих часов отснятого материала. Потому что в материале, как в жизни, десятки разных историй одновременно. И рассказать их все означает не рассказать толком ни одной.

Я очень хорошо это понимаю, потому что именно с этого началась и моя, так сказать, «карьера» документалиста.

Вернее, началась она с осознания того, что профессии сценариста документального кино вообще-то не существует. Та же Дейви, когда я спросила ее, работала ли она когда-нибудь по написанному кем-то другим сценарию, удивленно подняла брови. А потом подумала и сказала, что, с ее точки зрения, то, что я делаю как сценарист (склеиваю из километров расшифрованных интервью рыбу фильма, которая будет иметь смысл), – это монтаж, и этим она занимается с сорежиссером в монтажной. Просто я делаю все то же самое на бумаге и у себя в голове, потому что не умею управляться с монтажным пультом.

Тем не менее, в моей жизни был момент, когда мне прямо-таки заказали сценарии документальных фильмов – вернее, двух серий для документального сериала о разных представителях рода Толстых.

Первое, что я спросила, – нет ли у вас примера документального сценария посмотреть? На это заказчики удивленно подняли брови и заявили: вы пишите как знаете. А с примерами мы потом как-нибудь разберемся.

Никакого примера я, разумеется, так и не увидела, – потому что его просто нет. Даже формат сценария в документальном кино создается индивидуально под каждую конкретную историю. Не меняется лишь самый общий принцип: у нас есть картинка, а есть слова, и их надо сочетать друг с другом.

К слову сказать, серии про Толстых мне заказали исключительно потому, что я тогда была журналистом и умела делать ресерч. А еще была хорошо знакома с помощником продюсера проекта.

Чуть позже другие люди заказали мне документальную пьесу для театра – опять-таки потому, что были со мной знакомы и знали, что я умею ресерч и говорить по-английски. И я стала складывать пьесу про американского предпринимателя Эндрю Полсона (Andrew Paulson).

Первым делом я записала с ним больше двадцати часов интервью – обо всем на свете. Все в Полсоне было интересно: и юность в Париже, и бизнес в Москве 1990-х, и любовь (он был открытый гей), и связи в мире искусства и бизнеса, и то, и сё...

...Но в этом-то и была проблема. Я кроила его историю и так, и эдак – и всегда получалось слишком общо. Как будто я начинаю рассказывать сразу пять разных историй – и ни одной не довожу даже до кульминации.

Так, впрочем, и было. Хотя поняла я это на днях, на мастер-классе Дейви. А тогда, пятнадцать лет назад, я просто скроила из всех интервью три или четыре драфта совершенно разных историй, одну из них показала в качестве читки на достопамятном фестивале «Текстура» в Перми – и сдулась.

Потому что, как я втайне думала, Полсон так и не сказал мне главного, на чем бы держалась пьеса. А не сказал по очень обидной причине: в самый эмоциональный момент нашего интервью его перебил продюсер проекта, который увидел нас в баре за столиком и подошел знакомиться.

В общем, все эти годы я думала, что Полсон (по вине заказчика, разумеется) не рассказал мне моей пьесы, и поэтому ничего не выходит. И вот я пришла на мастер-класс Дейви, дождалась секции Q&A и спросила: как быть, если герой не сказал вам главного, или вы это не записали?

Кроме меня в зале было еще человек пятьдесят документалистов. И когда я стала в лицах рассказывать, как продюсер проекта «украл» мой момент истины, все эти пятьдесят человек замерли и перестали дышать. И вот тут я впервые подумала: а может быть, это и есть моя пьеса? И всегда была там, в двадцати с лишним часах записанного материала, а я просто ее не видела?

В общем, Эндрю Полсона уже нет (он умер от рака легких в 2017-м), медиа-компаний, которые он создал, тоже нет, парижских любовников его нет, Москвы девяностых нет, проекта, в рамках которого я сочиняла про него пьесу, давно нет. А я вот открыла папку со своими четырнадцатью аудиофайлами – и заново их расшифровываю.

Складываю, наконец, ту пьесу, которую я не увидела. Посмотрим, получится ли на сей раз.

#документалистика #EmmaDavie #AndrewPaulson #Толстые #пьеса #ресерч #разработка

↓ older first